Живут же люди

Интересная информация:

Добрых полвека нет уже этой деревни, саман давно уже ушёл в родную землю, и только высоченные бурьяны напоминают о том, что когда-то здесь жили люди. Из написанного мною рідною українською мовою:

У далечі сіріють хати,
Злиденні дні після війни…
У котрий раз, і не згадати,
Мені навіялись вони.

Генкут. Забытая Богом и цивилизацией деревенька. Тридцать три хаты-мазанки, на крышах, как вехи, сорные растения.

Электричество – только в мечтах. Нищета. На пыльной улице бегают голодные псы. На всю деревню 1 патефон, 3 сепаратора и одно единственное дерево – груша (у Парнюков), охраняемое денно и нощно от шалеющей пацанвы злобным псом.

По праздникам Макарчуки выносят во двор свой великолепный патефон, водружают его на табуретку, заводят. Донельзя заезженные пластинки, слова разобрать почти невозможно.

Малец, я зачарованно смотрю на вращение блестящих дисков пластинок. Танцы пляшут только девчата, парубки же, скрывая своё неумение, делают вид, что
сильно поглощены разговорами.

Вечером мы с бабушкой Марфой идём к её сестре Гале веять молоко. При скорбном мерцании керосиновой лампы там образуется целый клуб. Раз в неделю за прокат техники женщины оставляют бабе Гале стакан сливок.

Мирно и монотонно журчит сепаратор. Тётя Дора Косова рассказывает, что вчера ночью, выйдя во двор по нужде, увидела высоко в небе светящийся крест – я весь
сжимаюсь от ужаса. Говорливая тётя Нюра Близниченко на жалобы товарок, что, мол, нечего есть, бойко рапортует, что ей вполне достаточно стакана хлеба и куска молока. Смеюсь со всеми.

Мы с бабушкой и моим дядей Колей (для меня он просто
Колька) живём в одной е д и н с т в е н ной комнатке, метров 12
квадратных, не более: две кровати (с дядей мы спим вместе), под
бабушкиным ложем находится закром, где хранится пшеница,
если такая, конечно, имеется в наличии.

Простыни сшиты из треугольных кусочков материи, взятых из ненужного старья.
Дощатый стол, скамейка (ослон), один нож, три тарелки, три деревянных ложки, чёрная эмалированная кружка на 1 литр. Всё. Вилок нет.

Когда ещё не рассвело, в единственную шибку, то бишь окно (за неимением цельного
стекла составлено оно из нескольких осколков) стучит бригадир Журавок:

- Колька, вставай!

Шестнадцатилетний Колька встаёт и сонный плетётся в коровник. Запрягает двух волов, бабы грузят на телегу бидоны с только что надоенным молоком, и он направляется в Счастливку, это примерно 11 километров, на молочный завод. Волы настолько привыкли к извечному маршруту, что добираются до пункта назначения сами, не погоняемые, так что мой юный дядя, отъехав от Генкута, сразу засыпает. Будят его уже на молочном заводе.

На обед – постный борщ. Вернувшийся домой паразит Колька ест и вдруг говорит бабульке Марфе:

- Баба, а ты опять мне сахару в борщ подсыпала!

Я заливаюсь горькими слезами и выбегаю во двор. Невдалеке только что женившийся Юра Постолов готовится строить новую хату. С десяток женщин, подоткнув подолы
длинных юбок, месят замес для будущих саманных блоков – обильно политую смесь глины, песка, навоза и половы. Вся деревня пришла помогать.

Там же тётя Киля Ливаткина как всегда ссорится с тётей Лизой Щепкиной, обзывая ту своим любимым и непонятным мне ругательством – лидана (уже много позже я узнаю, что перед войной жила-была в Геническе девушка очень лёгкого поведения по имени Лида, имевшая специфическое хобби соблазнять женатых мужиков – бранное слово придумали обиженные жёны).

Ну а я, вконец расстроенный тем, что не достался мне сахар в борще, бегу в наш супер, в супержалкую нашу лавчонку, где продавцом трудится моя тётя – тётя Рая. Становлюсь в угол и скромно молчу. Наблюдаю, как вошедший в лавку наш деревенский Щукарь Петро Павлович Кобылянский, поднимает с пола пробку от водочной бутылки, нюхает её и талантливо изображает пьяного. Все хохочут. Я же
продолжаю деликатно молчать.

Наконец, тётя Рая отрывает от слипшегося куска конфет одну «подушечку» и вручает мне. Довольный и счастливый, возвращаюсь домой, беру красивую
нашу кружку и иду на колхозный огород собирать паслён. Собрав, гордо вручаю бабушке, и она готовит нам вареники с паслёном. Объеденье. Это – на ужин.

Но вот на пригорке (бугре) появляется крытая машина – кинопередвижка. Новость моментально распространяется по всей деревне. Кино приехало! Праздник. Пока киномеханики дядя Вова Супрун и дядя Слава Колесник сгружают мотор, водружают на столе в амбаре, служащем кинотеатром, проекционную аппаратуру, вешают на стенку белую простыню, всё население с почтением наблюдает за их работой.

Обязательно пересчитывается количество коробок с частями фильма, чем больше,
тем лучше – и не важно, какое именно кино предстоит увидеть. Потом каждый со своей табуреткой или скамеечкой для дойки коров, празднично одевшись, чинно направляется в амбар. Пацанва – покатом на земле. Так как мы с бабушкой самые
безденежные в деревне, она даёт мне в ситечке некоторое количество яиц в качестве оплаты за вход (киномеханикам яйца послужат ужином после сеанса). А долговязая баба Поля Косова, чтоб не платить ничего, становится на скамеечку снаружи амбара и фильм смотрит через маленькое решётчатое оконце.

Неважно, идёт ли речь на экране о сказочной жизни советского крестьянства в фильме «Кубанские казаки» или трофейное кино повествует о светском блеске зарубежья, после каждой части, пока киномеханики перезаряжают ленту, тётя Настя Кобылянская вздыхает на весь амбар:

- Живут же люди!

Геннадий Шапиро, Хайфа – Геническ

Приазовская Правда №17 от 28 апреля 2011

Техническая информация по всем сферам жизнедеятельности человека. Архитектура и история кораблестроения в фактах, цифрах и биографиях.

Запись опубликована в рубрике апрель 2011. Добавьте в закладки постоянную ссылку.
А вы знаете что

Комментарии запрещены.